90 лет Александру Кушнеру: город в его поэзии

14 сентября ленинградскому и петербургскому поэту, литературоведу Александру Кушнеру исполняется 90 лет. Прежде всего вспоминается его хрестоматийное: «времена не выбирают, // в них живут и умирают». Эти строки включены в школьную программу.

Кушнер дружил с Бродским, был знаком с Ахматовой. Он преподавал русский язык и литературу в школе, а затем более полувека – литературное мастерство. Воспитал не одно поколение крупных поэтов, участвовал в издании толстых литературных журналов. Однако не будем ограничиваться перечислением наград, за которыми можно не увидеть самого человека.

Отложим биографические справки и откроем любой сборник стихов Кушнера – их вышло больше полусотни. Что мы там увидим? Зависит от того, кто смотрит. Глазами Бродского, например: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Правда, это сказано очень давно, с тех пор многое изменилось.

Менялся и родной город – Ленинград, Петербург – в том числе в его текстах. Кушнер не из тех, кто замечает только «открыточные» виды или «пристёгивает» классиков к любой водосточной трубе. Ещё не родились родители многих сегодняшних читателей, а поэт уже едет в электричке мимо станции «Воздухоплавательный парк». Смотрит в окно. Возможно, выходит и немного гуляет, по тексту не понять.

Всё очень просто и при этом очень плавно и естественно. Дальше появятся немного отдалённые фанфары авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие, покой вечера не нарушают.

Такие стихи очень сложно разбирать, потому что в них стиль специально незаметный, и работы с языком не видно, как не видно хорошо сделанных потайных швов на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит как крыло от самолёта.

И чем дальше читаешь, тем заметнее огромная культурная база, на которой стоит у Кушнера этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в его текстах замечательно поддерживает поэта, не перебивает. И количество цитат, которые можно из его поэзии выловить, нужно не ради блеска, – само так получается. Просто человек чувствует себя частью истории и русской поэзии, и петербургского текста. И, что важно, не претендует на то, чтобы войти в эту историю, а просто плавает в поэтической реке, плавниками шевелит, раскрывает жабры. Он дома:

Это же литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», просто в стихах!

Это шестидесятые. В это время Кушнер ещё называет места, перечисляет и укладывает в размер:

Три последние реки появились после Блокады, в основном, стараниями Ахматовой и Берггольц. Действительно, появились, здесь Кушнер опять литературовед примерно в той же степени, что поэт. Присутствие царства теней в этом городе отчётливо ощущается, – в прозаической статье о петербургском тексте с таким изяществом не перекинешь мостик в страдания XX века из той античной темы, которая сквозит в работах итальянцев XVIII–XIX века, которая «зашита» в архитектуру и естественно повлияла на язык, которым этот город описывали.

А вот в 1970-е взгляд Кушнера на город сужается. Он как бы спускается с высоты птичьего полёта на человеческую. Или сбавляет скорость. Но остаётся литературоведческим и скользит не только по тому, что видит здесь и сейчас, но и подбирает подходящие смысловые рифмы из классиков:

Эту вот форму, где почти элегия XIX века встречается с образностью, скорее, уже позднего модерна (вот кто бы ещё мог сказать «порвавших мраморные жилы»? Пастернак?), вот эту хитрую структуру, которая ещё и не выглядит хитрой, Бродский назвал «нормой». Ну, для него это норма, конечно, а для нас, условно, рядовых наивных читателей?

1970-е – время, когда многие друзья, коллеги Кушнера уезжали. Но сам он твёрдо принял иное решение.

И уже в 1990-е, путешествуя, он будто лишь подкрепляет свой выбор.

Это уподобление местным сорнякам отлично «отрабатывает свою функцию» – показать и удивление от нового, и ту печать места, которая уже неотменима, за столько-то лет в городе и окрестностях, исхоженных буквально и фигурально. А ещё здесь есть (или чудится) дальнее эхо Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты, за столько лет работы сроднившиеся с тканью своих текстов.

И примерно отсюда чем ближе к нынешнему году, тем чаще читателя «берут с собой» посмотреть новым взглядом на очень будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, которая вдруг напоминает о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Но одновременно возникает и второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову:

И пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире, действительно, меньше.

Елена Нещерет, специально для «Фонтанки.ру»