Кинозвезды из музейных запасников: история реквизита

Современные зрители спорят о достоверности реквизита в блокбастерах, но мало кто знает, что в советском кино использовали подлинные исторические артефакты. Кинематографисты вплоть до 2000-х годов обращались за предметами в музеи, а иногда даже запрашивали для съемок вещи XV века. Подлинные средневековые экспонаты не выдавались, однако предметы XVIII–XIX столетий попадали на съемочные площадки регулярно.

Сегодня подобная практика кажется невероятной, но на протяжении десятилетий она была обычной для обеих сторон. Музеи сдавали предметы в аренду за фиксированную плату, а киношники брали на себя обязательства компенсировать возможный ущерб. Случались и неприятные инциденты с повреждением музейных ценностей.

В экспозиции Государственного музея истории религии есть три предмета, участвовавшие в съемках фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (1927). Один из них — икона с изображением Христа и семьи Николая II, где из наследников показан только царевич Алексей.

«В „Октябре“ матросы врываются в Зимний дворец, — рассказывает Юлия Рогова. — Эйзенштейн хотел снимать этот эпизод в Зимнем, но спальня царской семьи к тому моменту была разобрана. Тогда снимали в Александровском дворце Царского Села, где интерьер сохранился. Икона, написанная по заказу Распутина и подаренная царской семье после спасения от утопления на яхте в 1907 году, находилась там. Режиссер через монтаж вызывал у зрителя отвращение: взгляд матросов на предметы быта перекликался со взглядом Христа на императорскую чету. В музей икона попала после войны, когда собрания пригородных дворцов вернулись из подвалов Исаакиевского собора, но спальню восстанавливать не стали».

Для сцены с последовательным появлением божеств Эйзенштейн изначально хотел обратиться в Эрмитаж. Однако его интересовало японское искусство, коллекция которого в Эрмитаже была скудной. Выбор пал на Кунсткамеру, откуда взяли большинство вещей, включая одну из двух собак ши-тцу и театральные маски. Собаки оказались в Государственном музее истории религии после антирелигиозной выставки 1930 года в Зимнем дворце, когда часть экспонатов Кунсткамеры передали новому музею.

Сотрудники музея не сразу узнали в буддистских собаках эйзенштейновский реквизит — режиссер снимал их особым светом и снизу. Самая интересная история связана со скульптурой Ямантаки, божества тибетского буддизма. «У него должна быть еще одна голова, утраченная во время эвакуации, — показывает скульптуру Юлия. — Увидеть оригинальный вид можно только в „Октябре“».

В довоенное время на съемки выдавали почти всё. Курьезный случай произошел в 1935 году на съемках фильма «Женитьба» Эраста Гарина. Режиссер получил из музея стеклянный штоф с царским гербом и инициалами Екатерины II. Согласно объяснительной записке Гарина, дрессированная собака, прыгавшая через шпагу, опрокинула столик с бутылками и штофом. В результате разбились все бутылки, штоф и одна глиняная трубка, а подсвечник погнулся.

«Музей потерял штоф и финифть, — говорит Юлия Рогова. — Мировой кинематограф лишился режиссерского дебюта Гарина: фильм вышел в 1936 году, но через год его сняли с проката и уничтожили копии из-за борьбы с „мейерхольдовщиной“. Сейчас о „Женитьбе“ можно судить только по фотографиям, на которых ни штофа, ни собачки не видно».

Более удачно прошли съемки в трилогии о Максиме Григория Козинцева и Леонида Трауберга (1934–1938). В сцене в Государственной думе «плохие» депутаты-церковники сидят с музейными наперстными крестами. Председатель думы звонит в колокольчик, призывая к тишине, — и это тоже музейный предмет, буддистский колокольчик.

Часто запрашивали облачения, несмотря на хрупкость текстиля. Для ленфильмовского «Овода» (1955) Александра Файнциммера понадобились католические облачения, и кинематографисты пришли в Музей истории религии. «Католических предметов у нас было немного, ведь собрание формировалось из изъятого из православных церквей, — поясняет Юлия. — Почти всё, относящееся к католичеству, выдали на съемки. На кадрах видна митра из базилики святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте».

Иконы также регулярно снимались в кино. В первом полнометражном фильме Глеба Панфилова «В огне брода нет» (1968) Инна Чурикова играет санитарку Таню Теткину, которая рисует. «Иконы из нашего собрания появляются в сцене допроса, когда офицер спрашивает, какая нравится героине, — рассказывает Юлия. — Таня выбирает самую маленькую. Офицер хвалит ее, говоря, что это работа Прохора с Городца, иконописца XV века. В реальности это икона XIX века старообрядческого письма, которую легко принять за более раннюю».

С запросом на предметы XV века столкнулась Киностудия имени Горького, снимавшая «Легенду о Тиле» (1976) Александра Алова и Владимира Наумова. Кинематографисты обратились в Государственный исторический музей, но получили отказ. «ГИМ рекомендовал обратиться в другой музей, — говорит Юлия Рогова. — Мы вещи XV века тоже не даем, но предоставили более поздние. В кадре с Евгением Евстигнеевым видна монстрация XVIII века — реликварий из западнохристианских церквей. Ее привезли из экспедиции в Западную Украину и Молдавию в 1960-е. Католические облачения выдали по той же схеме: нужен был XV век, давали условно XIX».

Кино — искусство условное, поэтому ситуации, когда предмет играет вещь из смежной сферы, нормальны. Занятная история произошла со съемками «Очей черных» (1987). В запросе на икону указывалось, что постановку осуществляет народный артист РСФСР Н. Михалков, а главную роль исполняет Марчелло Мастроянни. К тому времени в музее решили не выдавать предметы из основного фонда, поэтому художник фильма Александр Адабашьян отправился в научно-вспомогательный фонд.

«Православные иконы его не устроили, — возможно, они недостаточно блестели, — продолжает Юлия. — Он выбрал Ченстоховскую икону Божией Матери из католической традиции. Ее изъяли из Мальтийской капеллы Воронцовского дворца, и она действительно сияет. В фильме героиня Мастроянни убегает от него, скрывается в домашней молельне и молится перед иконой. Зритель предполагает, что она молится перед православным образом, но снимали католическое изображение».

Кинематографисты обращались в музеи не от хорошей жизни, а из-за отсутствия реквизита. Брали даже простые нательные крестики, мелькающие в кадре доли секунды. В довоенное время выдавали предметы с драгоценными металлами: посох патриарха в фильме «Петр Первый» (1937–1938) — посох из Государственного музея истории религии, обитый серебром, сейчас хранящийся в фонде драгметаллов.

После войны у киношников появился собственный реквизит. Минкульт создал межведомственную комиссию, которая решала судьбу музейных предметов. «Часть облачений передали киностудиям, в том числе „Ленфильму“ и Киностудии имени Горького, — рассказывает Юлия Рогова. — Передавали вещи без ярко выраженной христианской символики — качественные ткани: бархат, атлас, парча. Их можно было использовать в разных сценах. Подозреваю, что в сказках Киностудии имени Горького костюмы сшиты из тех самых облачений».

Сегодня киносъемки в музейных помещениях возможны, но дороги и сложны организационно. Музейные предметы на площадке сопровождает хранитель, а запросы оформляются документально. Отголоски прежней практики можно увидеть в исторических сериалах, например, в «Этерне». Но аутентичные предметы на экране — удел лент прошлого века: сегодня любые вещи можно нарисовать без реквизита.

Время, когда один листок с запросом и обещанием возместить ущерб служил основанием для выдачи экспоната из научно-вспомогательного фонда, ушло в прошлое. Музейные вещи стали слишком ценными для съемок, а кино превратилось в бизнес. Любоваться подлинными артефактами можно, пересматривая классику отечественного кинематографа.