Юзефович рассказал о книге «Таитянка из Кронштадта»

В издательстве «Редакция Елены Шубиной» (АСТ) готовится к выпуску роман Леонида Юзефовича «Таитянка из Кронштадта». Лауреат премий «Большая книга» и «Национальный бестселлер» построил сюжет вокруг судьбы артистки Серебряного века Бэлы Казарозы, чья личная история отражает драму целого поколения петербургской богемы.

Действие разворачивается на фоне ключевых событий эпохи: Всеволод Мейерхольд выступает против буржуазного искусства, Борис Пронин открывает кабаре «Бродячая собака», а Любовь Менделеева-Блок борется за театральную роль. Книга также рассказывает о старом Петербурге, который исчез с началом Первой мировой войны, соединяя частную трагедию забытой женщины с масштабными историческими катаклизмами.

Юзефович известен как автор документальных биографий, среди которых «Самодержец пустыни» о бароне Унгерне, «Зимняя дорога» о белом генерале Пепеляеве и красном командире Строде, а также романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото», сборника рассказов «Маяк на Хийумаа» и книги стихов «Мемуар».

Писатель пояснил, что интерес к Казарозе не связан с родством: она приходилась сестрой его деду по материнской линии. Главное для него — типичность ее биографии для людей искусства той эпохи. Судьба человека, находящегося на вторых ролях, порой ярче отражает время, чем жизнь главных действующих лиц истории. Вместо вымышленного персонажа автор использовал реальную женщину, артистку без политических убеждений, искавшую признания и любви.

Юзефович сожалеет, что ранее дал сценическое имя Казарозы героине своего романа «Казароза». Из-за этого у читателей и зрителей, видевших Оксану Фандеру в экранизации, сложился образ, далекий от реального прототипа.

— Реальной Казарозе трудно будет преодолеть инерцию такого восприятия, — отмечает автор.

Говоря о Серебряном веке, писатель сомневается в корректности самого термина, указывая на его размытость. Он напоминает, что Станиславский, Мейерхольд, Вахтангов и Таиров создали золотой век русского театра, а сравнивать искусство разных эпох по какой-то шкале — занятие сомнительное. Художники того времени не были наивными: многие чувствовали приближение бури, хотя не могли оценить ее масштабы. Мотив Смерти на карнавале, кочующий из постановки в постановку у раннего Мейерхольда, — прямое тому доказательство. Личное отношение автора к Серебряному веку неоднозначно: одних художников он ценит, другие его раздражают, к третьим он равнодушен.

Расцвет культуры на рубеже эпох Юзефович объясняет ощущением перемен. Театр стал магнитом по двум причинам: новый драматический театр вобрал достижения поэзии, живописи и музыки, а кинематограф находился в зачатке. Спектакль имел больший резонанс, чем книга или выставка, а режиссеры и актеры легко превращались в публичных фигур.

Писатель подчеркивает свое кредо документалиста — не идеализировать никого, кроме откровенных негодяев. В книге таких нет, за исключением неизвестного автора последнего письма Казарозы. Первым исследователем биографии артистки стал петербургский искусствовед Алексей Августович Лопатин.

В семье Юзефовича сохранились две вещи Казарозы: кофейник с отломанной ножкой и деревянное кресло в стиле модерн, возможно, изготовленное в Абрамцевских мастерских. В таком же кресле сидит Мика Морозов на портрете Серова. Эти предметы передал деду писателя последний муж артистки, театровед Николай Волков. Дед, сбежавший из дома после пятого класса гимназии, мало знал о сестре. Дневников она не вела, письма не сохранились, поэтому пришлось опираться на записи Александра Бенуа, Михаила Кузмина, Константина Сомова, Александры Коллонтай, Мейерхольда и Тэффи.

С Тэффи Казарозу объединяла любовь к поэзии и восприятие искусства как выражения женской природы. С Коллонтай — интерес к равноправию и совместное переживание в Германии в начале Первой мировой войны. Тэффи в «Воспоминаниях» описала встречу с Казарозой в Москве в 1918 году и посвятила ей стихотворение «Быть может, родина ее на островах Таити…», музыку к которому написал Дмитрий Щербаков. Коллонтай упоминала артистку в дневнике 1914 года, когда они вместе выбирались из Берлина.

Оптимизм Блока, Мейерхольда и Томаса Манна в начале войны Юзефович объясняет кризисом западной цивилизации. Многие видели в конфликте очищение от лицемерия и возвращение к подлинным основам бытия, но окопы и миллионы жертв развеяли эти иллюзии.

Казароза осталась в России после революции, но счастья это ей не принесло. Эмиграция вряд ли изменила бы ситуацию — в каждом случае пришлось бы отказаться от части себя. Финал своей истории Юзефович оставляет читателю: «Пусть узнает об этом из самой книжки».

Интервью взяла Мария Башмакова для «Фонтанки.ру».