«Сцена действия» в «Манеже»: семь картин о театре

В «Манеже» открылась выставка «Сцена действия», приуроченная к 150-летию Союза театральных деятелей Российской Федерации. Проект продлится до 14 февраля 2027 года. Команда музея выстроила экспозицию как череду ассоциативных картин, а не единое смысловое полотно. Таких эпизодов-«картин» семь — четыре раздела на первом этаже и три на втором.

Посетитель оказывается будто перед сценой: занавес отсылает к «Маскараду» Всеволода Мейерхольда 1917 года. Театр выстроен по греческому принципу с использованием рельефа здания. Пройдя сквозь него, попадаешь в фойе первого этажа, которое напоминает, что выставка посвящена не театру как таковому, а Союзу театральных деятелей. Кураторские тексты намеренно сжаты: первую «картину» сопровождают упоминания постановок времён Алексея Михайловича и того же «Маскарада».

Премьера «Маскарада» обошлась казне в 300 тысяч рублей золотом — по современным меркам полмиллиарда рублей. Здесь же приводится цитата Александра Головина: «Я и Мейерхольд перебегали Невский под выстрелами». Экспозиция включает афиши, костюмы и лица эпохи, в том числе самого Головина.

Другое крыло первого раздела рассказывает о театре допетровской Руси и об «Артаксерксовом действе» — пьесе, с которой, как считается, начался русский театр. Её по указу Алексея Михайловича в 1672 году написал лютеранский пастор Иоганн Грегори. Историю иллюстрирует, например, эрмитажная картина школы Рембрандта «Пир Эсфири». Заметна материально-реквизиторская близость рембрандтовских мотивов с московскими: богатые тяжёлые одежды, скипетр в руке Артаксеркса, богатый стол.

В сердцевине «Картины первой» — работа «Картина и зрители» (2011/12) Эрика Булатова (1923–2025). На ней изображена экскурсия на фоне «Явления Христа народу» (1837–57) Александра Иванова (1806–1858) в Третьяковке. Это образцовый постмодернизм, который производит эффект за счёт цитирования наследия прошлых эпох. Посетителю стоит не «закапываться» в каждый раздел, а смотреть на историю русского театра будто из окна скоростного поезда.

«Картина вторая» объединяет фонвизинского «Недоросля», «Оптимистическую трагедию» Александра Таирова, «Дни Турбиных» и «Гамлета» с Высоцким. Здесь представлены макет Давида Боровского, фрагмент легендарного шерстяного «вязаного» занавеса в «Гамлете», а также мемориальные вещи Владимира Высоцкого — рубашка, свитер, гитара. Формат выставки не предполагает подробного сторителлинга, поэтому всё рассматривается в режиме хайлайтов.

Кураторский театр кратко рассказывает про «Турбиных» во МХАТе: постановку запретили в 1929 году вместе с другими булгаковскими пьесами, но восстановили в 1932 по личному распоряжению Сталина. Историю сопровождает фотография труппы с Михаилом Булгаковым. «Оптимистическую трагедию», как и «Маскарад», и сегодня можно увидеть в Александринском театре. Беглое упоминание постановки на выставке не даёт и сотой доли впечатлений от присутствия в театре — это главное, о чём хочется напомнить посетителям.

Экспозиция первого этажа завершается рассказом об Александре Островском как о драматурге, режиссёре и продюсере, а также о зрелом театральном процессе в России с середины XIX века. Кураторы подчёркивают, что успех «Грозы» во многом состоял из мелодраматизма: Любовь Косицкая, по мужу Никулина, игравшая Катерину, умела «пустить слезу в нужный момент», в итоге «плакала Катерина, плакал зал». Русскому театру, как и русской реалистической живописи, свойственно выразительное совместное проживание общечеловеческих эмоций — скорее драматический сериал, чем европейский индивидуализм.

Второй этаж заполнен не так плотно, но в нём больше будто случайной жути. Здесь снова соседствуют «официальные» и «неофициальные» мастера, объединённые не столько эпохой, сколько современностью: Михаил Рогинский (1931–2004) за последние пару лет стал чрезвычайно модным («Без названия», 1966); после большой выставки Виктора Попкова в Третьяковской галерее в 2024-25 годах многие заново открыли для себя этого художника. Его «Зимние каникулы» (1972) — живописная постановка более утончённая, чем предполагал магистральный стиль эпохи, даже манерная и маньеристская. Эта вещь иллюстрирует дух спектакля «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева 1979 года по пьесе Виктора Славкина «Дочь стиляги».

Среди других главных театральных постановок обозначены «Идиот» Георгия Товстоногова 1957 года с Иннокентием Смоктуновским и «Бесы» Льва Додина 1991 года. Особое место занимает картина Игоря Обросова (1930–2010) «Похороны В. Попкова», которая как бы завершает линию Попкова в рамках выставки. Вещь жутковатая, парадоксальная и удивительно подходящая духу выставки.

«Картина шестая» не продолжает хронологически рассказ в современность, а посвящена разным воплощениям «Ревизора»: от первой постановки через гениальных манекенов в финальной сцене у Мейерхольда к Андрею Миронову в роли Хлестакова. Всё выполнено, как обозначает экскурсовод «Манежа», в кафкианском духе: каждой постановке посвящён отдельный серый павильон треугольной формы, заходить положено как бы с острого угла. Здесь вновь можно встретить предметы, которые были на других выставках города не так давно: например, мозаики с изображением мейерхольдовской «немой сцены» — про неслучившийся фриз на здании мейерхольдовского театра рассказывали в Музее Академии художеств и в Музее театрального и музыкального искусства.

Седьмой и финальный эпизод как будто идёт в разлад с гротескным шестым и пятым. Он рассказывает об историях любви («Юнона и Авось» Марка Захарова) и славе русского воинства («Дмитрий Донской», постановка 1807 года по трагедии Владислава Озерова).

Русский театр может быть мелодраматичен, может воскресить шекспировский бурлеск («Укрощение строптивой» Игоря Владимирова 1970 года с Алисой Фрейндлих), призвать к совместному проживанию трагедии и всегда заставляет задуматься. Если не боитесь когнитивного перегруза — в «Манеж» точно стоит идти, как и в случае, если вы совсем мало знакомы с вехами отечественного театра, а припасть хочется. Однако более действенно будет посоветовать не выставку про театр, а сам театр.