Данте, Хандке и Мандельштам в аду от Касторфа

Пятичасовое представление немецкого режиссера Франка Касторфа, созданное в соавторстве со сценографом Александром Деничем, привез в Петербург Белградский драматический театр.

В основе спектакля лежат три литературных источника: фрагменты «Божественной комедии» Данте Алигьери, рассказ Петера Хандке «Страх вратаря перед пенальти» и эссе Осипа Мандельштама «Разговор о Данте».

Действие разворачивается в мрачном ночном Белграде, изображенном через тусклые неоновые вывески, киоски шавермы, мусорные свалки и звон трамвайных рельсов.

Подобный урбанистический пейзаж уже возникал в более ранней работе Касторфа и Денича — постановке «Кольцо нибелунгов» в Байройте, где также фигурировали мусор и городские задворки.

Центральной фигурой спектакля стал бывший футбольный вратарь Йозеф Блох в исполнении Марко Гверо. Уволенный с работы монтера, герой охвачен беспричинной злобой.

Его раздражение выливается в немотивированное убийство: Блох приводит в гостиничный номер кассиршу из кинотеатра и после неловкой паузы набрасывается на нее.

Режиссер сконцентрировался преимущественно на части «Инферно» дантовой поэмы, лишь эскизно затронув «Чистилище» и «Рай» в финале.

Рассказ Хандке, легший в основу известного фильма Вима Вендерса, предоставил второй ключевой слой.

Третий пласт составило тяжеловесное эссе Мандельштама, чей язык не предназначен для сценического произнесения.

Касторф переплел эти тексты, разрезал на фрагменты и выстроил в нелинейном порядке, создав эффект скрученного жгута из трех полотенец.

Спектакль насыщен цитатами на сербском, итальянском, английском и русском языках. Со сцены звучат строки из «Бесов» Достоевского, «Тараканища» Маршака и стихотворения Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны…».

Эта отсылка проводит параллель между сталинскими репрессиями и одним из кругов дантовского ада.

Визуальный ряд включает кровавые сцены из фильма «От заката до рассвета», а также навязчивые символы массовой культуры: банки Кока-колы и маску Дарта Вейдера, которая становится центральным элементом сценографии.

Театральный язык режиссера можно определить как барочный — избыточный, динамичный, соединяющий несоединимое.

Его корни уходят в средневековую карнавальную культуру, немецкий экспрессионизм и берлинские кабаре 1920-х годов.

Характерные приемы включают постоянное использование видеокамер для прямой трансляции, истошные крики актеров и перенос действия в тесные закоулки за сценой, а иногда и во двор театра.

Женские персонажи часто представлены как «ночные бабочки» в вызывающих нарядах и на высоких каблуках, что служит элементом намеренной объективации.

Персонажи, включая Данте с обнаженным торсом и его проводника Вергилия, воплощают различные пороки, перемещаясь по кругам ада.

Йозеф Блох, блуждая по городу, заходит в кинотеатр «Звезда» и шаверму, где становится свидетелем жестоких сцен, например, кормления кровавым супом Франчески да Римини.

Убийство кассирши показано не напрямую, а через видеотрансляцию: женщину заталкивают в прозрачный холодильник, где она задыхается.

Блох, подобно Данте, спускается вниз, минуя круг чревоугодников, где под ледяным дождем поедает шашлык, и встречает фурий, представленных в образе воинствующих феминисток.

Спектакль завершается на футбольной арене цитатой из Хандке о вратаре, который неподвижно стоит на одиннадцатиметровой отметке, и мяч летит прямо в его руки.

Постановка Касторфа — это масштабная театральная работа, исследующая мрачные стороны человеческой природы с помощью классических текстов.

Йозеф Блох показан как обычный человек, в котором внезапно прорываются демоны насилия, что делает спектакль особенно тревожным отражением современности.