Крушение «Буревестника»: как погиб пароход

Ровно век назад в Петербурге произошла самая масштабная водная катастрофа за всю его историю: пароход «Буревестник», следовавший по маршруту Ленинград — Кронштадт, потерпел крушение и затонул в районе Хлебного мола Торгового порта.

Морская примета гласит, что переименование судна приносит несчастье. Корни этого поверья уходят в древнекитайскую «Книгу Перемен», автор которой, легендарный император Фу Си, предостерегал от легкомысленного отношения к судьбоносным дарам, включая имя.

Пароход «Русь», построенный в 1899 году в Антверпене для товарищества «Заря», при царском режиме обслуживал линию Кронштадт-Петербург. В 1916 году его мобилизовали в Балтийский флот, но он продолжал курсировать по прежнему маршруту. 25 октября 1917 года команда поддержала большевиков и доставила отряд кронштадтских моряков в Петроград. После национализации имущества «Зари» зимой 1918-го судно получило новое имя — «Буревестник», что предопределило его недолгую и трагическую судьбу.

В 22:00 29 августа 1926 года из Кронштадта в ленинградский порт вышел немецкий пароход «Грета» под командованием капитана Шрёдера без груза. Почти одновременно от пристани на Васильевском острове отправился «Буревестник» под управлением помощника капитана Храбунова. Официально на рейс продали 404 билета, но на борт поднялись 372 пассажира, в основном жители Кронштадта, возвращавшиеся со службы.

Войдя в Морской канал, «Грета» придерживалась правой стороны фарватера. Около 22:30, приближаясь к Хлебному молу (ныне Лесной), немцы заметили «Буревестник», который, нарушая инструкции, шёл по той же стороне. Следствие установило, что Храбунов, зачисленный в экипаж лишь два месяца назад, имел квалификацию штурмана речного и озёрного плавания и плохо знал фарватер, а также не владел правилами расхождения с морскими судами.

С дистанции примерно в версту «Грета» подала один короткий гудок, означающий «держусь вправо», но ответа не последовало. Повторный сигнал через минуту также остался без реакции. Когда расстояние сократилось до критического, немецкий пароход дал два гудка («изменяю курс влево»). Лишь тогда «Буревестник» откликнулся и изменил курс, разойдясь с «Гретой» на расстоянии около 100 метров. Однако затем шедший полным ходом пароход врезался носом в железобетонную стенку Хлебного мола.

Около двадцати пассажиров успели перепрыгнуть с верхней палубы на мол, откуда кричали команде подать канаты, чтобы ошвартоваться, и призывали остальных следовать их примеру. Но швартовочные концы оказались спутаны, а трапа на судне не было. Растерявшийся Храбунов приказал дать задний ход, и «Буревестник» начал отходить от мола, когда на носу собралась толпа людей, готовая выскочить на берег.

Из показаний пассажира Желтушкина: «Я выскочил на палубу и пошёл к своему багажу. Проходя, я взглянул в каюту первого класса и увидел, что её заливает водой. Взяв багаж, я пошёл через управленческий мостик на нос парохода. Кто-то из пароходной команды кричал: „Спокойно! Ничего особенного нет!“ Дойдя до носа, я увидел, как часть пассажиров перепрыгивала с носа парохода на берег дамбы, ибо пароход носом касался дамбы. На берегу стояла толпа народа. Я тоже хотел прыгнуть, но на носу была людская пробка. Я задержался. В этот момент дан был задний ход, и „Буревестник“ стал отходить от дамбы. Отойдя метров на 30-40, пароход остановился и стал тонуть носовой частью. Машина уже не действовала. По воле ветра, пароход развернуло параллельно дамбе. На пароходе началась паника…»

Когда судно остановилось в десятках метров от берега на глубине около 9 метров, машина заглохла. Храбунов, потеряв ориентацию, объявил с мостика: «Граждане! Не беспокойтесь, пароход сидит на мели, ничего плохого не будет». Но пассажиры не поверили: вода быстро прибывала, крен увеличивался, пар с шумом вырывался из труб, раздавались тревожные гудки. Началась паника, слышались крики «Спасите, товарищи, спасите!», плач женщин и детей. В этот момент Храбунов покинул мостик и вместе с рулевым Шилиным укрылся на дымовой трубе. Почти вся команда бездействовала.

Из показаний пассажира Желтушкина: «Как старый моряк скажу, что команда погибшего „Буревестника“ не исполнила своего долга».

Из речи помощника прокурора Верховного Суда И. С. Кондурушкина: «Место Храбунова на трубе было менее позорно, чем место матросов в спасательной шлюпке, когда на борту тонущего парохода оставалось ещё 100 пассажиров».

Пассажиры остались предоставлены сами себе. Спасательные пояса, круги и скамейки никто не раздавал. Позже выяснилось, что на борту было 55 кругов, 172 пояса, 23 «спасательных матраца», 10 скамеек и одна шлюпка — вопрос о второй волокитился с декабря прошлого года.

«Красная газета» от 31 августа 1926 года: «На месте хранения спасательных поясов творилось что-то невообразимое. В борьбе за обладание поясом, спасательным кругом пускались в ход все средства… Большинство (пассажиров) находились на верхней палубе в носовой части и оттуда бросались друг за другом в воду. Это делалось так беспорядочно, что один топил другого. Некоторые схватились за плавающие скамейки и благодаря им спаслись. Многие пассажиры, находившиеся в воде, цеплялись за ноги других и тянули их под воду».

Из показаний механика «Буревестника» О. Стурберка, который, предотвращая взрыв, успел вытравить пар из котлов: «Снова поднялся наверх искать средств для спасения, так как все круги и пояса были уже разобраны. Видел, как пассажиры скакали в воду, друг на друга, этим самым топя себя. С парохода меня снесло волной, уцепился за спасательную скамью, на которой уже держалось человек 20. К скамье подплывает лошадь, кладет морду на плечо одной из женщин. Отогнали, так как боялись, что лошадь могла нас опрокинуть».

Внезапно погасло электричество, «Буревестник» накренился и начал погружаться. К нему подошли шлюпки с «Греты» — немецкие моряки приступили к спасению.

«Ленинградская правда» от 18 сентября 1926 года: «Особое геройство и хладнокровие выказал немецкий штурман Ульпст: в два приема он спас около 20 человек погибавших и вернулся на место катастрофы в третий раз. Здесь обезумевшими от ужаса пассажирами, цеплявшимися за борта, его шлюпка была дважды опрокинута. Тогда, не видя другого выхода, Ульпст лёг на дно перевёрнутой шлюпки и протянул погибавшим руки и ноги. Находясь в таком положении долгое время, Ульпст спас ещё несколько жизней. А неподалеку боролась за спасение людей шлюпка под командой немецкого штурмана Галлера, которая подобрала общим числом около полусотни человек».

Помощь также оказали моряки из 3-го портового района. Они первыми заметили опасность и спустили шлюпку, спасшую несколько десятков человек. Через сутки президиум Губисполкома создал комиссию для расследования. ГПУ арестовало капитана Пийспанена, помощника Храбунова и рулевого Шилина.

Следствие выявило «семейный порядок» в пароходстве: капитан и помощник управляли судном поочерёдно. В тот вечер капитан Пийспанен, выпив в кабачке «Золотой якорь», ушёл спать, доверив рейс неопытному Храбунову. Пьянство капитана было известно: 10 июля его силой стаскивали с мостика в невменяемом состоянии.

«Ленинградская правда» от 18 сентября 1926 года: «Как Архипов (заведующий Ленинградской транспортной конторой Севзапречпароходства), так и зав. движением Семенов знали о том, что у Храбунова авария следует за аварией: 5 июля он сел на мель возле Ораниенбаума, 29 июля, приваливая к набережной Невы, выломал спицу в гребном колесе, 21 августа, в нетрезвом виде, командуя „Буревестником“, стукнулся о пристань в Кронштадте, 22 августа — такой же пассаж в Петергофе; но на все эти художества смотрели сквозь пальцы».

«Ленинградская правда» от 9 ноября 1926 года: «Расхлябанные будни подготовили крушение. Капитан Пийспанен до отхода корабля выпивает с матросом в ресторане „Золотой якорь“, а потом, отпустив пьяного матроса на вахту, идёт домой спать, поручив рейс неумелому помощнику… Капитан пьянствовал, бывало, поднимался и на мостик пьяным. Команда напивалась до буйства. Капитан ничего не говорил команде, что она должна делать во время опасности. Ни разу не проверял её пробной тревогой. У Храбунова длинный список морских ошибок. Речной штурман ведёт морской пароход только потому, что он в добрых отношениях с начальством».

В суде вскрылись и другие обстоятельства: Хлебный мол не освещался (средства не выделяли, а за два дня до трагедии кто-то вырезал 2,5 метра кабеля, погасив огни на Канонерском острове); руководство порта слабо контролировало соблюдение правил плавания (не хватало почти 200 человек плавсостава); на «Буревестнике» не было второй шлюпки, хотя предписание о её покупке поступило ещё в прошлом году.

Из речи помощника прокурора И. С. Кондурушкина: «Не в Морском канале погиб „Буревестник“. Он погиб в чернильных реках двух учреждений. Здесь происходит суд не над отдельными людьми. Здесь суд над бюрократизмом. Здесь перед нами глухая, каменная стена бюрократизма. Дело в том бюрократизме, о котором Ленин говорил: „Снаружи всё правильно, а по существу — издевательство“. По документам всё правильно, всё законно, а в результате — 66 смертей».

Официально погибли 66 человек, но некоторые эксперты считают эту цифру заниженной. Европейская пресса сообщала о 100, 150, 160 и даже «сотнях» жертв. Это была крупнейшая катастрофа с гражданским судном в невоенное время в истории Петербурга, почти вдвое превысившая по числу жертв гибель парохода «Архангельск» на Неве 7 апреля 1907 года, когда утонули 39 человек.

В ноябре 1926 года суд приговорил капитана Пийспанена и помощника Храбунова к 4 годам тюрьмы каждого. Также были осуждены: рулевой Шилин (1 год), капитан порта Усков (2 года), главный инженер СЗРЧП Снегирев (1 год), заведующий транспортной конторой Семенов (1 год), управляющий эксплуатацией Исаков (2 года), инспектор Владимиров (1,5 года) и бывший управляющий Архипов (2 года). Храбунова дополнительно привлекли к ответственности по 226-й статье УК за ложные сведения о службе.

Многие сочли приговор слишком мягким. Для сравнения, в 1920 году за гибель госпитального судна «Народоволец» у Васильевского острова, где погибли лишь несколько человек, Ревтрибунал Балтфлота дал командиру и механикам от 5 до 15 лет. «Народоволец» — бывший «Николаев», построенный в 1894 году в Германии и переименованный в 1917-м.

Обе катастрофы породили городской фольклор:

Эх, клёшики, Да что наделали - «Народовольца» потопили, К бабам бегали. — пели в Петрограде на мотив «Яблочка».

Заливало всё тут морской водой, Крики стоны пошли на воде, Все кричали там о спасении… Капитан всё висел на трубе. — пели в Ленинграде на мотив «Кирпичиков».