«Ветер»: сказочные архетипы в экзистенциальной драме

В широкий прокат вышла драма «Ветер» режиссёра Сергея Члиянца, завоевавшая четыре статуэтки «Ника», включая награду за лучший фильм. Лента практически дословно воспроизводит сценарий Петра Луцика и Алексея Саморядова 1993 года. В центре сюжета — рыбак Иван, отправляющийся в опасное путешествие, чтобы раздобыть пропитание для своей жены.

Как характерно для произведений Луцика и Саморядова, действие происходит в условном, почти сказочном мире с явными отсылками к России — например, упоминается Москва, существующая где-то далеко. Однако это не столько реальная страна, сколько пространство притчи, где время определить ещё сложнее, чем место. Для понимания такой размытости хронотопа достаточно вспомнить предыдущие экранизации — «Окраину» самого Луцика или «Дикое поле» Михаила Калатозишвили. Все три фильма можно рассматривать как трилогию о выживании отчаянного героя в безжалостных обстоятельствах.

Уникальность Луцика и Саморядова в отечественной драматургии — в том, что их на первый взгляд незамысловатые сценарии, написанные афористичным языком, напоминающим прозу Андрея Платонова (его портрет, кстати, мелькает в фильме), допускают множество толкований. Даже без экранизаций эти тексты обладают самостоятельной литературной ценностью. Приключения простых, суровых мужиков оказываются совсем не такими простыми, как кажется.

Главный герой Иван Морозов (Даниил Феофанов) напоминает сказочного Иванушку, который обожает спать. Он рассказывает попутчику Сережке Волкову (Олег Васильков): «Один раз четверо суток спал. Жена к матери уехала. Больше бы проспал, да жена разбудила, вернулась уже». Спокойная жизнь заканчивается, когда жена Катя (Серафима Гощанская) обнаруживает, что в доме нет ни хлеба, ни денег, и спрашивает: «Слышь, Иван, как жить дальше будем?» Иван отправляется в путь с минимальной целью — добыть хотя бы рыбы, но из душевной щедрости обещает принести и новое платье. Катя скептически отвечает: «Ладно врать! Хоть еды принеси, и то ладно».

Литературоведы отмечают закон вселенной Луцика и Саморядова: чем больше препятствий преодолевает герой, превращаясь из обычного богатыря в почти сверхчеловека, тем меньше в нём остаётся человеческого — расшатываются моральные ориентиры. Это полностью относится к Ивану: он способен пожалеть пойманного осетра, но в конце произносит богоборческий монолог перед иконой: «Я и убил, и убит буду. У меня кровь есть, меня резать можно, я кричать буду, а ты что? Меня и слышно, и видно, я ни от беды, ни от войны не укрыт, а ты где укрылся и наказываешь? Выходи!»

Подобный диалог с Богом уже был в фильме «По прямой» — режиссёрском дебюте Члиянца 1992 года, снятом по мотивам «Зоны» Довлатова. Там персонажи задавали вопросы вроде «Эй, милый Бог! Совесть есть?». Уже тогда автор проявил талант в постановке мужских взаимодействий. В «Ветре» этот талант раскрылся в полной мере, но без гротескной иронии, свойственной «Окраине» Луцика.

Обаяние фильма во многом держится на диалогах Ивана с Сережкой, чья активность оттеняет флегматичность засыпающего на ходу героя. Их разговоры у костра составляют морально-этический стержень: на вопрос, хорошо ли убивать людей, Иван отвечает: «Да мне что, убивай не убивай, мне об жене сперва подумать надо». Присутствие Кати в мыслях Ивана усиливается благодаря тому, что режиссёр разбил историю расставания на несколько флешбэков, вставленных между сценами мужского общения, охоты на сусликов и ловли огромного сома — одного из самых зрелищных эпизодов.

В сценарии ветер постоянно напоминает о себе: гонит рябь, облака, колючки, шевелит бурьян. В фильме это тщательно воссоздано оператором Данилой Горюнковым. Однако Члиянц монтирует наиболее сильные порывы ветра, поднимающие песчаные вихри, со сценами разговоров Ивана и Кати. Возникает ассоциация: женщина — и есть тот ветер, который гонит героя из дома, не даёт спать и требует ненужной ему активности.

Мотив женщины как источника мужских проблем — сквозной для всех историй Луцика и Саморядова. В сценарии «Ветра» триумф женственности воплощается в сцене, где Иван, возвращаясь с красным платьем, прицепляет его к остроге как победный флаг. Однако Члиянц, несмотря на скрупулезное следование сценарию, не включил эту сцену в фильм.

Тем не менее, женственность торжествует на финальных титрах: звучит сентиментальная песня Таис Логвиненко с куплетами «рыжий ветер пасет белогривые ковыли». Строка «Но у Бога все живы / Живы у Бога» смягчает богоборческий пафос сценаристов.