Архитектор Атаянц призвал не промотать наследие Петербурга

В здании бывшего Конюшенного музея прошла лекция архитектора и художника Максима Атаянца под названием «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять». Мероприятие состоялось в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры». С разрешения спикера были опубликованы самые интересные моменты выступления.

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города», — заявил Атаянц.

Он предложил разобраться, в чём заключается архитектурно-градостроительное своеобразие Петербурга и как это понимание помогает определить, что для него опасно, чему стоит противостоять, а чему — бесполезно.

Атаянц признал, что представляет профессию, которая поневоле разрушает прошлое, чтобы построить на его месте что-то новое. По его словам, любой живой город пожирает сам себя. Чтобы город идеально сохранился, он должен погибнуть. Примеры — Геркуланум и Помпеи: Геркуланум перестал существовать за 12 часов, Помпеи — за трое суток. Теперь эти города раскопали, и видно, где ещё почти дымится очаг. Живой же город меняется всегда, и вопрос лишь в том, что сохранять, а что нет.

Одна из важнейших особенностей Петербурга — то, что зимой и летом это два совершенно разных города. Белые ночи предназначены для туристов, а чёрные дни (например, в середине декабря или конце января, когда дети идут в школу в темноте и возвращаются тоже в темноте) — для местных. Это тоже нужно учитывать.

Чтобы показать своеобразие Петербурга, Атаянц сравнил его с Римом. Рим остаётся одним из центральных градостроительных, культурных, художественных и политических событий на протяжении более чем 2000 лет. Там можно видеть тот же Тибр, Пантеон, стадион Домициана, превратившийся в Пьяцца Навона, театры и улицы на фундаментах театра Помпея. Город начисто изменился, но античность прорастает сквозь него везде.

На карте Нолли 1748 года — одном из первых и главных планов Рима — видна гигантская «пустая» территория, которая на самом деле не пустая, а ещё не обжитая заново: это брошенные руины античного Рима, а на Марсовом поле и у реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI — начале XVII века прорубили систему прямых улиц. Так сложно формировалась форма современного Рима.

Через пять лет после публикации карты Нолли появился Махаевский план Петербурга, запечатлевший город в начале второй половины XVIII века.

Петербург возник парадоксально: с точки зрения Европы — на краю цивилизации, в жёстком и климатически неприятном месте, на болотистой, абсолютно плоской почве, с гигантской рекой и островами в дельте Невы. Здесь, при всём уважении к Ниеншанцу, с точки зрения великой цивилизационной истории не было ничего. При этом буквально за 100 с небольшим лет он полностью определился — к началу 1840-х годов город уже состоялся.

Атаянц предложил метафору: у города есть скелет, который обрастает плотью. Скелет — это система улиц, площади, изгибы и переломы направлений, суставы. Главные общественные здания и зоны — важные функционирующие части организма. Всё остальное, массовая жилая застройка, — это плоть, то мясо, которое образует город.

Если представить такую метафору, получается, что Рим — это аморфно разложившееся нечто, приведённое в чувство наложением нового каркаса на уже существующую кашу Средневековья. А в Петербурге сначала на совершенно пустом месте сформировали скелет — тщательно, умно, но быстро, — который потом долго обрастал плотью. В Риме нужно было практически «расталкивать» застройку, а здесь наоборот: город пытается собрать сам себя и оформиться из пустого места. Это очень важно.

Даже понятие площади здесь другое. Казанский собор с колоннадой по идее Павла Первого, инициировавшего конкурс и строительство, должен был в какой-то форме повторить площадь собора Святого Петра. В антропоморфной логике её колоннада — руки, которые церковь протягивает к пастору. Чтобы в Риме получилась площадь, нужно «раздвинуть» пространство. Когда же Воронихин ставил Казанский собор, он делал колоннаду не чтобы что-то растолкать, а наоборот, чтобы собрать и структурировать пустое аморфное пространство. Задача практически противоположная.

То, что город строился по единому замыслу, дало ему единый быстро сформированный стиль, язык архитектуры, градостроительный каркас и масштаб. Все говорят, что в Петербурге нельзя было строить выше Зимнего дворца. Но степень нестабильности болотистых грунтов была такой, что после 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое дороже. Поэтому возникла удивительная картина: плоскость воды, в двух метрах от неё (когда нет наводнений) — абсолютно плоский город с мостовыми, и ещё в 21–22 метрах — почти плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны, купола церквей и шпили. И всё.

Венеция имеет сходство с Петербургом. Там тоже лагуна, сотни искусственных островков, сотни тысяч свай. Поэтому такая же картина с горизонтальными плоскостями: плоскость воды лагуны и плоскость кровель, из которой вверх торчат только самые главные общественные объекты — колокольни, соборы. Ещё одно сходство: Венеция градостроительно и художественно тоже сформировалась за очень короткий период. Если не считать византийский собор Святого Марка, то это XV, XVI и XVII века — те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие — в ценности пространства. В Венеции земля является абсолютным дефицитом. Чтобы создать пьяццу Сан-Марко, одну из главных европейских площадей, потребовалась огромная воля, чтобы раздвинуть пространство, потому что пустое место здесь — ценность. В Петербурге это трудно представить: у нас пустое место, как правило, ценностью не являлось. Даже наиболее структурированная и ясно очерченная Дворцовая площадь сделана так, что холодный ветер всё время задувает в неё со стороны.

В этом один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но раз это имперская столица, нужен масштаб — и он весь уходит в горизонталь. Абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык».

Петербуржцы быстро ходят, потому что улицы прямые, холодно, нужно из точки А попасть в точку Б, а ты видишь пустые фасады, где тебя никто не ждёт. Сейчас открылось много маленьких кафе, а раньше нужно было перемещаться с большой скоростью по горизонтали. Город задавал даже темп движения жителей.

«Петербург поразил меня своим странным видом, — писал Джакомо Казанова. — Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро».

Казанова остро почувствовал свойственный Петербургу характер декорации. Атаянц назвал его «обитаемой декорацией»: дома реально служат своему назначению, но при этом представляют собой обитаемые макеты домов один к одному.

Каменные здания были чрезвычайно редки — любое заметное сооружение из натурального камня приобретало имя собственное: Мраморный дворец, Малый Мраморный дворец. Основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки. В сочетании с климатом это порождает интересные эффекты. Как кожа у пресмыкающегося: каждые 30–50 лет петербургские здания меняют «шкуру». Это непрерывный процесс. Атаянц вспомнил, как лет 25 подряд по фасадам Академии Художеств по часовой стрелке ездили леса: постоянно что-нибудь чинили. Эта линька происходит не без потерь, потому что качество и квалификация часто утрачиваются. Цвет часто ползёт, упрощается.

У штукатурки нет собственного цвета, точнее, технически он есть, но это не ценный атрибут материала. Если Париж построен из золотистого известняка, который становится то золотистым, то сиренево-серым, когда закоптится, а в Риме — серебристо-серый травертин, покрывающийся копотью как чернёное серебро (его чистят иногда раз в 50 лет), то в Петербурге можно вспомнить шутки о пятидесяти оттенках серого зимой или осенью. Отсюда характерная для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая делается жёлтой, жемчужно-серой, голубой или даже очень яркой, терракотовой — чтобы возникала услада глазу среди серо-белого зимнего никакого тона.

Дальше возникает вопрос: что делать, если всё это считается ценностью или особенностью, которую жалко потерять? Ведь города имеют разный запас прочности до потери индивидуального характера. Москва — это палимпсест, когда шесть-семь слоёв кальки с разными генеральными планами случайно наложены друг на друга, часть оторвана, часть наложена, и получается коллаж. Есть допетровский город, который кусками виден, начиная от Кремля и церковных памятников, редких гражданских зданий. Потом Москва XVIII–XIX веков, конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская, лужковская и собянинская. Шесть или семь разных городов, вставленных друг в друга, как несобранный кубик Рубика. Там потеря любого здания болезненна, но облик города уже такой, что в нём масса слоёв.

В Петербурге же классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов. Это было вышивание по канве, которая уже сложилась. Это не значит, что ничего нельзя строить — так город не живёт. Но есть серьёзные проблемы, которые нужно решать, чтобы не испортить город.

Для начала нужно признать, что город является ценностью. Следовательно, любое новое здание нужно оценивать с точки зрения того, прибавляет оно ценность или отнимает. Есть глуповатый, совершенно ненаучный критерий: представить туриста, который гуляет и фотографирует город на телефон или фотоаппарат. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру, чтобы что-то не попало в кадр. Это хороший критерий, показывающий, что мешает. Причём это необязательно про здание, это может быть и неуместное благоустройство.

Однако ни в коем случае нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме: иди и делай белые колонны на жёлтом фоне. Дело не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы эти вещи вписывались и не рушили контекст и его целостность.

Прежде чем любое здание сносить — вне его ценности, любое: во-первых, подготовь проект того, что хочешь построить на его месте. И, во-вторых, докажи: то, что ты хочешь построить, лучше — не для тебя как девелопера или собственника, а для города, и это улучшит город и его ценность. Если бы такой механизм был продуман, всем было бы немного проще.

У города очень специфическая ткань. Из-за её однородной протяжённой хрупкости она очень чувствительна к любым нарушениям. Как их избежать? Есть несколько подходов. Специальные нормы для исторических центров — раз. Регламент — два. И третье — чтобы любой снос был гарантированно подкреплён уверенностью: то, что появится на этом месте, будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика.