«Лавр» с Юрой Борисовым: как прошла читка

Читка известного романа со сцены — казалось бы, что тут смотреть. Однако публика собралась массово, все в лучшем и элегантном. Шли взглянуть на живого Юру Борисова, ведь он — модный. Его показывают в кино, принимают на дне рождения Сальмы Хайек, «Оскар» за «Анору» чуть не дали, а за «Искусственного» наверняка дадут. Ну, наш — и никто не спрашивает, за белых он или за красных, а сам лишнего не скажет. Он не просто «модный», он — вроде знака, что мы все еще не в окончательной изоляции от мира, что все еще может быть как раньше.

Народ чинно заполняет зал новой Мариинки (девочки предупреждают: селфи на фоне стен из желтого оникса надо делать осторожно — уж больно свет от них некомплиментарный). В фойе раздают бумажные свитки, перехваченные грубым льняным шпагатом. Края свитков обожжены и, если поднести к лицу, пахнут пожаром. «Послание от автора», — говорят гостям. Внутри — страничка текста, написанного от руки Евгением Водолазкиным. Репринт, конечно, но выглядит совсем как живой.

Послание начинается со слов одного из второстепенных персонажей романа «Лавр», Амброджо Флеккиа: «Мне все больше кажется, что времени нет. Все на свете существует вневременно». С ходу — прямое противоречие тому, чему учит западный кинематограф, культовый эпизод фильма «Люси» (2014), например, где героиня Скарлетт Йоханссон говорит, что время — единственная настоящая единица измерения: «Оно доказывает существование материи. Без времени нас не существует».

А «Лавр», судя по читке в Мариинском, будет построен на стирании границ времени, где современность и древность — суть одно, а в лесу за домом лекаря Арсеня по весне в пятнадцатом веке вполне могут показаться из-под снега среди прочей неопрятности пластиковые бутылки.

«Известно, что фильм не может быть равен роману, хотя бы потому, что у него другие средства выражения, — продолжает автор. — Несмотря на это, мы хотим сохранить и язык романа, который по праву воспринимается как один из героев произведения. В фильме текст…» Далее — неразборчиво. Соседи по креслам начинают показывать друг другу развернутый свиток: «А вы уже прочитали? А вот тут — что за слово?» «Ма-те-риа-лизу-ется… но это только моя догадка…»

На сцене рассаживается симфонический оркестр. Все ждут, когда же выйдет Юра Борисов, сядет на стульчик и начнет читать текст. Юра все не выходит. Вместо этого на мультимедийном экране над сценой начинают показывать зрителей. Каждого по отдельности, в подробностях, лицо — крупно, камера дрожит и ловит фокус неуверенно и не сразу, и пока она его ловит, лицо у зрителя меняется. В нем оживает какая-то эмоция, когда он вдруг видит себя на большом экране. Кто-то смеется, кто-то машет ручкой. Аттракцион продолжается, и зал постепенно начинает понимать, что снимают не со сцены и не сбоку, оператор ходит прямо по рядам. Какой-то мужик в белой рубашке, лысый и босиком. Юра Борисов идет по рядам с камерой и снимает зрителей. Зал, который едва не прозевал явление Юры, волнуется и ощетинивается сотовыми телефонами.

Все-таки удивительная фактура у человека — самый популярный и востребованный актер страны прямо сейчас, а по улице пройдет мимо — не обернешься. Бывают такие Актеры Актеровичи, что едва два шага со служебного входа сделают, а во всем здании уже будто давление изменилось. А этот — как ниндзя, может пройти сквозь толпу и остаться незамеченным.

Борисов выходит на сцену, садится прямо на пол, на колени, и они с Евгением Водолазкиным начинают читать текст романа «Лавр». За пультом — Петр Дранга, композитор и дирижёр симфонического перформанса, партитуру которого он написал специально для творческой лаборатории будущего фильма. На сцене поют то что-то этнографически народное, то салонное, века семнадцатого, а в кульминации выносят длинную скамью, на которую садятся четверо: молодой мужчина в шинели то ли XIX века, то ли времен Гражданской войны, тургеневская барышня, женщина «со следами былой красоты» и тетка в каком-то бесформенном сером плаще, явно повидавшая жизнь с не самой парадной стороны. И эта тетка начинает петь… Михаила Круга. Шансон на сцене Мариинского театра? Но логика есть. Песня была выпущена в 2004-м, а Круг умер в 2002-м, чем не еще одно доказательство, что времени на самом деле нет. «Мага-дааа-н! — горланит она, и в этом голосе есть все: боль, сожаление, принятие и… любовь. — Значит, опять домой!.. На берегу стоят баржи колымских лет».

Зал замирает. А когда прекращается это надрывное пение, случается овация. Людей как будто вырвали из одного контекста: вот вам средние века, церковнославянская речь, наивные способы врачевания и советы («бирюза защищает от убийства, потому что ни разу этого камня не находили на убитом человеке»), а вот — напоминание о родине нашего страха (а надо ли ставить звездочку на слове «страх»? В такие времена живем… но что, если времени и правда нет?) и о том, какие разные формы может принимать искупление.

После финальных слов романа, что сами мы свою землю, конечно, тоже не понимаем, Юра Борисов снова берет камеру и идет по рядам, снимая зрителей. Научной чистоты в этом эксперименте нет, это не точно те же люди, которые попали в его объектив по пути на сцену, но субъективно — зал изменился, потому что каждый пережил что-то свое. Когда зазвучал «Магадан», дорого и элегантно одетые мужчины в соседнем ряду хохотнули, как мужики у пивной из песни. А когда Лавр принял вторые в своей жизни роды, женщина рядом заплакала.

Путь «Лавра» к экранизации простым не назовешь. Три года назад в режиссеры прочили Эмира Кустурицу, а чуть ли не за неделю до читки объявили, что снимать будет Антон Федоров, который известен прежде всего работами в театре, а с Юрой Борисовым пересекался на съемочной площадке сериала «Мир! Дружба! Жвачка!». Производством «Лавра» занимается компания «КИНОТВ», та же, что недавно выпустила экранизацию другой книги Водолазкина, «Авиатор», на которую зрители и критики отреагировали скорее сдержанно, чем позитивно.

Какой фильм мы получим в итоге, если все сложится? Если судить по читке, то это вполне может быть что-то уровня «Острова» с Петром Мамоновым, но без элементов, связанных с церковной иерархией.

«Остров» вышел двадцать лет назад. Свято место пустует уже достаточно долго.