Рай пропасти: как Волкострелов поставил Беккета в МДТ

В МДТ – Театре Европы состоялась премьера спектакля по одной из самых известных абсурдистских пьес в мире – «Счастливые дни» ирландского драматурга Сэмюэля Беккета. Постановку осуществил режиссер Дмитрий Волкострелов, ученик Льва Додина, который уже успел зарекомендовать себя как профессионал. Главная героиня в первом действии оказывается закопанной в землю по пояс, а во втором – лишь ее голова остается на поверхности, но она все равно находит поводы для счастья.

Беккет известен как автор множества абсурдистских хитов. Российскому зрителю знакомы названия «В ожидании Годо» и «Последняя лента Крэппа» – в последней пожилой мужчина в убогой комнате слушает записи собственных рассказов о жизни, не понимая, чем заполнить настоящее до наступления смерти.

По свидетельству ирландского актера Сирила Кьюсака, «Счастливые дни» появились после того, как его жена, актриса Морин Кьюсак, попросила у Беккета написать что-нибудь веселое с большой женской ролью. Так родился еще один шедевр, который в России не раз ставили в разных интерпретациях.

Лучшую театральную версию создал итальянец Джорджо Стрелер, а роль исполнила Джулия Лаццарини – этот спектакль показывали в Петербурге в 2016 году на большой сцене Александринки в рамках Фестиваля Театров Европы. Лаццарини в красной шляпке, напоминавшей венок из огромных роз, демонстрировала все возможности «веселой души» итальянских артистов. Она преодолевала утрату половины тела своей героини Винни, словно пренебрегая этим обстоятельством, а ее смех не давал усомниться в достигнутой гармонии, которой она хотела поделиться с мужем-недотепой Вилли.

В спектакле Волкострелова все по-другому. Еще в 2019 году, размышляя о постановке «Счастливых дней» с Ксенией Кутеповой в Мастерской Петра Фоменко, режиссер обнаружил много отклонений от оригинала в существующем переводе. Он сделал новый перевод, восстановив все литературные цитаты, которые закодировал Беккет – их оказалось более двадцати, а в прежнем переводе явно считывались лишь три-четыре, причем цитата ирландского романтика Чарльза Вульфа была заменена парафразом пушкинских строк.

Обновленный текст показал, что Винни, в отличие от мужа Вилли, который читает только объявления в газетах, буквально живет в искусстве, находя для каждого своего переживания прототип в большой литературе. Спектакль с Кутеповой в итоге вышел в другой режиссуре, а беккетовский текст в новом переводе спустя семь лет появился на Камерной сцене МДТ.

Сам Лев Додин никогда не ставил зарубежных абсурдистов, но этот спектакль не выглядит инородным в репертуаре театра. Это уже вторая работа Волкострелова в МДТ после «Горького аэропорта» по пьесе Павла Пряжко. Додин пригласил выпускника своего курса 2007 года после того, как тот лишился поста худрука Центра имени Мейерхольда и собственного театра post.

На Камерной сцене МДТ занавесом обычно не пользуются, но здесь он стал частью сценографического решения, придуманного самим режиссером. За занавесом открывается неподвижная картина: квадратная песочница с высокими бортами, в которой закопана по пояс женщина, уронившая голову на песок, на фоне задника с ярко-зеленой травой и голубым небом. Бордовая кофта женщины, пока она не поднимет головы, кажется огромным цветком в пустыне.

Винни в исполнении ведущей актрисы МДТ Ирины Тычининой не похожа на Винни Джулии Лаццарини. Она буквально пробивается к гармонии по формуле Станиславского: когда связаны ноги, нужно работать тем, что остается, и искать счастье в том, что нельзя отнять. У Винни есть черная сумка, из которой она извлекает зубную пасту, щетку, помаду, зеркало, шляпку, очки, лупу, музыкальную шкатулку и даже маленький пистолет.

Но есть у героини и нематериальное – вся национальная поэзия, в основном ирландская и английская романтическая. Романтики договорились со смертью, превратив ее в музу. Парадокс в том, что свой ритуал приготовления к смерти Винни-Тычинина наполняет радостью преодоления угасания.

Режиссерский разбор точен, детален, психологичен. Актриса мастерски проживает свое трудное счастье, демонстрируя напряжение душевных мышц, которые у додинских актеров развиты особенно. Каждый раз, выполняя обыденные действия – чистя зубы, глядя в зеркало, нанося помаду и надевая шляпку – она безжалостно констатирует иссякание вещей и собственной жизни. Паста и лекарства заканчиваются, глаза не могут прочесть слов, память подкидывает образы ушедшей молодости.

Но тут же, словно заглянув в бездну, Винни хитро щурится и произносит ритмично: «Нет, нет-нееет» – и цепляется за Китса, Йейтса, Вульфа, Грэя, Шекспира и Мильтона, чьи метафоры позволяют воспарить над обыденностью и ощутить обретенный рай. Волкострелов выводит эти поэтические прозрения на задник в области неба, обеспечивая действию глубинную многослойность.

В спектакле появляется даже Роберт Браунинг, чья поэма «Парацельс» подается как позитивная антирифма к маленькому черному пистолету, а также Омар Хайям – непревзойденный специалист по «раю в пустыне». При этом обнаруживается, что пьеса построена по законам музыкального рондо с вариациями: повседневность – отчаяние – прозрение-парение при участии поэзии – и отчаянная попытка докричаться до Вилли.

Главная идея, воплощенная режиссером, заключается в том, что Винни – актриса в театре одного актера. Ее зонтик сгорает не по неведомым причинам, а потому что она слишком близко поднесла его к софитам. Вилли нужен ей как зритель, без которого театр перестает существовать. Когда от Винни остается уже одна голова, она вспоминает аристотелевское «Каждое животное грустит после соития», потому что песня, открывающая истину бытия – тот же экстаз.

Песня все не рождается, краски на заднике блекнут до полного черно-белого, а потом картинка начинает сбоить. Появляются «слуги просцениума» и выносят три стула, на которые Винни смотрит с удивлением, перерастающим в нервный смех. К одному из стульев подползает Вилли в исполнении Александра Кошкарева, одетый как лондонский джентльмен.

Тут возникает песня – «Вальс» Легара из «Веселой вдовы». Ирина Тычинина поет финальное «Мне приснился сон о счастье наяву» так, что оно превращается в молитву благодарности каждому прожитому мгновению. Когда Вилли поворачивается к залу с залитым слезами лицом, испытываешь катарсис, завещанный Аристотелем. Вся эта история похожа на оммаж ученика мастеру Льву Додину, чьи театральные «песни» дарят зрителям счастливые мгновения посреди катастрофы.